Нерадивая дочь - Лариса Джейкман

– Это не туфта, вот взгляните.

И Эдуард протянул Женьке заключение Марка Андреевича, где было четко указано, что икона, как историческая ценность, подверглась порче путем нанесения на оригинальный слой дополнительных слоев краски с целью изменить первоначальный сюжет и рисунок.

– Это заключение специалиста, о котором я вас предупреждал на нашей первой встрече. Видите слова «подверглась порче».

– И что это значит? – недоверчиво переспросила Женька.

– А то и значит, что тот, у кого она хранилась, взял и нарисовал на исторически ценной иконе новое изображение, нарисовал неумело, грубыми масляными красками, и испортил ее. Кто это сделал? Ваша мама или бабушка с дедушкой? Кто будет отвечать?

Женька слегка растерялась. Слова «кто будет отвечать» воскресили в ее памяти неприятные часы допросов и разбирательств с правоохранительными органами, и она сникла.

– Ой, да ладно! Нашли художников. Мои предки никогда и карандаша-то, не то что кисточки, в руках не держали. Это не они.

– А кто? Вот то-то и оно-то. Не они. И икона эта никогда вашей маме не принадлежала, мы знаем, из каких она мест, даже предположительно из какой церкви. А от Винницы и Кубани это ой как далеко.

Женька попыталась что-то сказать, но Эдуард ее опередил.

– Значит так. В том виде, в каком она есть, она и пятисот долларов не стоит, но я обещал, я их вам заплачу. Расследованием того, как она к вам попала, я заниматься не буду, это не входит в круг моих интересов.

– А зачем же она вам, если она такая испорченная? Перепродадите за сколько? – не унималась Женька.

– Я не собираюсь ее перепродавать. Моя задача попробовать восстановить ее первоначальный вид и историческую ценность и вернуть в церковь, где ей и место. А уж будут мои труды оплачены или нет, я предполагать не могу.

Женьке такой расклад был непонятен, но вникать она не стала.

– Ладно, не хотите заработать, это ваше дело. Но у меня еще кое-что есть. Но вы, по ходу, не тот человек, с кем можно иметь дело и договариваться о цене.

– Почему же? Я разве вас обманул? – не согласился с ее выводами Эдуард. – Обещанную сумму принес, документ о непригодности предоставил, все по-честному.

– Ну да. Короче, захотите взглянуть на товар… ну, на исторические ценности, я имею в виду, позвоните. У меня этого добра вагон и маленькая тележка, – повторила Женька слова Семена.

– И все от мамы? – спросил Эдуард.

– Да вам-то какая разница? Кто-то скелеты в шкафу хранит, а мы вот исторические ценности. Да и то дело, чего пылятся? Пусть вернутся в церковь, о цене договоримся. Только опять, чтобы с документом, все честь по чести.

– А то! Бизнес – дело серьезное, Женя. И не терпит суеты и обмана. Вот вам остаток, четыреста долларов. На остальное когда можно будет взглянуть?

– Я позвоню сама лучше. Может, в следующем месяце.

7. Большие перемены

Все эти события всегда вспоминались Татьяне как калейдоскоп неожиданных обстоятельств, которые чудесным образом сложились в красивый замысловатый узор ее новой жизни. Она, ее брат Эдуард и его жена Лика в полном смысле слова нашли тогда клад.

Робкий Семен и его разухабистая подруга Женя действительно привезли им сундук, взятый у матери Семена в сарае, с церковными реликвиями и драгоценностями с целью продать все оптом и заработать как минимум миллион рублей на этом. Игра стоила свеч.

Иконы в серебряных окладах, украшенных драгоценными каменьями, таких было пять штук, позолоченные лампады и кадила искусной работы, иконы, оклады которых были украшены бисером, перламутром и финифтью, серебряная филигрань – все это имело огромную историческую ценность, так как являлось произведениями искусства 15—17 веков. Были в коллекции, конечно, и не очень ценные вещи, изготовленные в конце 19 – начале 20 века. Но то, что имело вековую историю, являлось действительно уникальным, и стоимость всего этого богатства исчислялась баснословными цифрами.

Выплачивать Семену и Жене один миллион было как-то неудобно, и Эдик предложил им оплатить еще и сундук, в котором все эти реликвии были доставлены. Он никакой ценности из себя не представлял, конечно, но Эдик заявил:

– Мы все берем за миллион, нас цена устраивает. И еще сто тысяч вот за этот сундучок. Пусть все в нем так и хранится. Согласны?

Женя с Семеном переглянулись, скрестившись радостным блеском в глазах, и, немного подумав как бы, дали свое добро.

– А вы вот еще обещали документы всякие на эти ценности, помните? – неожиданно спросила Евгения у Эдуарда, но тот ответил:

– Да, помню. Но документ появится только после осмотра каждой отдельной вещи, оценки ее исторической ценности и сохранности. Если что-то будет испорчено без возможности восстановления, как ваша первая икона, тогда появится соответствующий документ.

– А если не будет порчи? – не унималась Женя.

– А если не будет, то каждая вещь получит свой сертификат, номер, под которым она будет занесена в каталог исторических ценностей, ну и так далее.

Разговор потерял всякий смысл. Евгения с Семеном получили свои деньги, расписавшись в наскоро составленном Эдуардом договоре о купле-продаже, и удалились, став вдруг очень богатыми, и даже на сто тысяч богаче, чем ожидали.

На этом история могла бы и закончится, но в руках у счастливой троицы оказались очень ценные исторические реликвии, которые требовали серьезного внимания и осторожности обращения.

Марк Андреевич Туров пришел в неописуемый восторг, увидев все эти сокровища, и ему предстояла большая работа по проверке и оценке каждой из вещей.

Продавались все эти ценности тоже довольно долго. Что-то ушло с аукциона, что-то, менее ценное, продалось через антикварный магазин Эдуарда Садовского, а что-то через «Дом антиквара». Но вот одну из серебряных кадильниц Садовские решили подарить местной церкви, чтобы хоть как-то оправдаться в собственных глазах за не совсем честную сделку.

По правде говоря, все эти сокровища необходимо было бы вернуть государству, как найденный клад, и получить свои законные двадцать пять процентов. Но у Садовских рука на такое не поднялась. А потому чувство вины у них, как у порядочных людей, каковыми они себя считали, присутствовало и немного не давало покоя.

Татьяна же меньше терзалась угрызениями совести. Она в этой сделке участия не принимала совсем, получив лишь свои проценты, а точнее, львиную долю доходов, поэтому спала спокойно. Деньги на ее, вновь открывшийся счет, пришли очень большие, такие, что и на две квартиры на Маршала Жукова хватило бы с лихвой. Но она не стала вкладывать деньги в это жилье, она решила уехать из родного города. Когда все окончательно улеглось, страхи и беспокойства Эдика и Лики улетучились, Татьяна наконец стала укладывать чемоданы.

– Так, и куда же ты все-таки собралась? – спросил ее удивленный до глубины души брат.

– Пока в Москву. А там видно будет. Сумею устроиться, останусь там, а нет, поеду дальше, может в Питер, а может… не знаю я, Эдик.

– А что за срочность? И что за необходимость? Я работу тебе хотел предложить, вести нашу с Ликой бухгалтерию. Купила бы квартиру, как и собиралась, жила бы себе спокойно.

– Спасибо, братишка. Но я все же уеду. Не комфортно мне здесь, в этом городе, я имею в виду. Сделай мне запись в трудовой, что я последние полгода у тебя работала финансистом. Ну и рекомендательное письмо напиши. А то с моим бухгалтерским стажем в хозяйственном магазине я вряд ли что-то стоящее себе найду.

Татьяна как раз полгода, как уволилась со своего последнего места работы, но продолжала иногда помогать Анатолию Ивановичу, а точнее, его новому бухгалтеру разбираться с делами и отчетами.

– Надоело все, понимаешь. Я никак не оторвусь от своего прошлого. Но раньше у меня такой возможности не было, а сейчас, спасибо вам, я стала независимой, свободной и можно начинать все с чистого листа.

Лика при разговоре присутствовала, она молча выслушала все Татьянины доводы и наконец сказала:

– А я Таню понимаю. Ей нужно все перечеркнуть, все свое прошлое замазать густотертой краской, и начать рисовать свою новую жизнь в мягких пастельных тонах. Езжай, Танюша. Все у тебя